Первого января в пять утра токийский район Харадзюку пахнет дымом, мандаринами и чем-то ещё — сладковатым, смолистым, как будто горит не уголь, а сама история. Это хацумодэ (初詣, хацумодэ) — первый визит в храм в новом году. Сотни тысяч людей в пальто и пуховиках медленно ползут через ворота-тории к святилищу Мэйдзи-дзингу. Официальная статистика: за первые три дня января туда приходит около трёх миллионов человек. Три миллиона. Это больше, чем всё население Токио времён Эдо.
Очередь длиной в эпоху
Святилище Мэйдзи построили в 1920 году в память об императоре Мэйдзи и его супруге Сёкэн. Лес вокруг него — не древний: деревья посадили добровольцы со всей страны, сто тысяч саженцев из разных префектур. Теперь этому лесу чуть больше ста лет, и он выглядит так, будто рос здесь вечно. Криптомерии и камфорные деревья смыкаются над главной аллеей, омотэ-сандо (表参道), — той самой, что потом дала название модному кварталу с бутиками.
В очереди стоишь долго. Очень долго. Час, два, иногда три — зависит от дня и от того, насколько рано ты вышел из дома. Но никто не нервничает. Это важный момент: японская толпа на хацумодэ — не давка у кассы, а что-то скорее медитативное. Люди разговаривают вполголоса, пьют горячий чай из термосов, кутаются в шарфы. Дети спят на руках у отцов.
Рядом со мной однажды стояла пожилая женщина в кимоно с рисунком бамбука. Она достала из рукава маленький блокнот и что-то в нём писала. Я так и не узнал, что именно. Список желаний? Молитва? Просто список покупок — в Японии всякое бывает.
Зачем сжигать то, что работает
Ключевой ритуал хацумодэ — не только молитва. Это ещё и избавление от старого. Большинство людей приносят в храм омамори (お守り) — амулеты, купленные год назад. Маленькие тканевые мешочки с вышивкой, деревянные таблички, бумажные свитки с пожеланиями. Их сжигают в специальном костре — о-таки-агэ (お焚き上げ). Огонь такой, что становится жарко даже в мороз.
Логика проста: амулет защищал тебя весь год, впитал всё плохое, теперь его нужно отпустить. Возвращать б/у омамори в магазин — это не по-японски. Сжечь — правильно. После этого покупаешь новый. Святилище Мэйдзи продаёт амулеты от болезней, для удачи в учёбе, для любви, для рождения детей, для безопасности на дороге, для успеха в бизнесе. Ассортимент примерно как в аптеке, только красивее.
Ещё есть эма (絵馬) — деревянные дощечки в форме лошадиной головы. На них пишут желания и вешают на специальную стену. В январе эти стены покрыты сотнями дощечек — от аккуратных иероглифов до карандашных детских рисунков. Кто-то просит здоровья для мамы. Кто-то — чтобы поступить в университет. Кто-то написал просто: «Хочу собаку».
Что едят в очереди
Хацумодэ — это ещё и уличная еда. Вдоль аллей стоят сотни ларьков, ятай (屋台): жарят такояки (たこ焼き) — шарики с осьминогом в кляре, горячие, обжигающие пальцы. Продают якисоба (焼きそば) — жареную лапшу с соусом вустер, от которой идёт пар. Сладкое: нингё-яки — маленькие пирожные в форме кукол или рыбок с красной бобовой пастой внутри.
Кто-то пьёт амазакэ (甘酒) — сладкий рисовый напиток, безалкогольный или почти безалкогольный, тёплый, с едва уловимым привкусом брожения. Его дают бесплатно в некоторых храмах. Кружка греет ладони лучше любых перчаток.
Синтоизм, буддизм и никакой разницы
Формально хацумодэ — синтоистская традиция. Но на практике многие японцы посещают в первые дни года и буддийские храмы. В Японии эти две религии веками уживались настолько тесно, что разграничить их бытовую сторону почти невозможно. Буддийский тэра или синтоистское дзиндзя — главное, что ты пришёл.
Самые людные места хацумодэ по всей стране — это Мэйдзи-дзингу в Токио, святилище Нарита-сан Синсё-дзи в Тибе (около трёх миллионов посетителей за три дня, конкурирует с Мэйдзи), Наритасан, Икукунитама-дзиндзя в Осаке. Каждый регион гордится своим «главным» храмом января.
Небольшие районные святилища в это время тоже не пустуют. Там тихо, очереди нет, и можно спокойно позвонить в колокол — дёрнуть за толстую верёвку, услышать низкий гулкий удар, поклониться дважды, хлопнуть в ладоши дважды, снова поклониться. Это называется нирэй нихакусю иппай (二礼二拍手一拝) — канонический способ молиться в синтоистском храме. Не молчать нельзя, не говорить тоже не принято — просто стоишь, думаешь о своём.
Омикудзи: судьба за сто йен
Отдельная история — омикудзи (おみくじ), бумажные предсказания судьбы. За сто йен вытягиваешь из деревянной коробки тонкую палочку с номером, потом по номеру находишь в ящике полоску бумаги. На ней написано: дайкити (大吉, великое счастье), кити (吉, счастье), сёкити (小吉, малое счастье) или — бывает — кё (凶, несчастье).
Плохое предсказание не выбрасывают. Его складывают и завязывают на специальной верёвке у храма — чтобы оставить беду здесь, не унести с собой. Хорошее можно забрать. Или тоже привязать — чтобы счастье задержалось.
Я однажды вытащил «малое счастье» в разделе «любовь» и «великое счастье» в разделе «здоровье». Что делать с такой диспропорцией — бумага не объясняла. Я привязал её к верёвке. На всякий случай.
Почему это работает
Хацумодэ не религиозный долг в строгом смысле. Большинство японцев не считают себя глубоко верующими людьми. Но идут — почти все. Потому что это граница. Физически, телесно прочерченная черта между тем, что было, и тем, что будет. Встать в пять утра, надеть что-то красивое, выйти на мороз, простоять в толпе, сжечь старое, купить новое, загадать желание. Это ритуал в самом точном смысле слова: повторяемое действие, которое меняет состояние.
О том, как японцы превращают бытовое в сакральное — в быту, в праздниках, в предметах — хорошо написано на сайте про японское искусство и культурные символы. Там много про то, как форма становится смыслом.
Святилище Мэйдзи закрывается в пять вечера в обычный день. Но в первые три дня января работает круглосуточно. Потому что люди идут и ночью. И под утро. И в промозглый дождь, если он вдруг случается вместо снега.
Три миллиона человек. Каждый со своим списком. Каждый с прошлогодним амулетом в кармане, который нужно наконец отпустить.
Интересно, что там было написано на той дощечке у женщины в кимоно с бамбуком.