Представьте: шесть утра, июнь, Токио. Из переулка вырывается рёв — не агрессия, что-то между боевым кличем и молитвой. Двести человек в белых хаппи (法被, happi) синхронно подбрасывают в воздух конструкцию весом под тонну, покрытую листовым золотом. Подбрасывают. Намеренно. Потому что бог внутри должен веселиться — и чем сильнее качка, тем лучше ему настроение. Добро пожаловать на мацури (祭り, matsuri).
Два мацури, одна эпоха, совершенно разный характер
В Токио есть два события, которые принято называть «великими мацури Эдо»: Санно мацури (山王祭) при святилище Хиэ-дзиндзя в Акасаке и Сандзя мацури (三社祭) при Асакуса-дзиндзя. Формально они чередуются по годам: Санно — в нечётные, Сандзя — в чётные. На практике Токио находит способ праздновать оба.
Санно — это аристократизм. Святилище Хиэ-дзиндзя стоит на холме в Акасаке с 1478 года. Сёгуны Токугава считали его дзиндзя-но микоси — буквально «хранителем замка Эдо». В эпоху Эдо праздничная процессия имела право въезжать в сам замок, и сёгун выходил смотреть. Шестьдесят человек в парадных одеяниях, архаичные костюмы хэйан, журавли из позолоченного дерева на шестах — это дзинко-сики (神幸式, jinkoushiki), церемониальный выход бога в город. Торжественно. Почти невыносимо торжественно.
Сандзя — совсем другое. Асакуса, низовой район, рыбаки и торговцы. Легенда говорит, что в 628 году два брата-рыбака, Хинокума Хаманари и Хинокума Такэнари, вытащили сетью из реки Сумида золотую статуэтку Каннон (観音). Их земляк Хадзи-но Накатомо признал святыню и убедил местных устроить храм. Все трое стали объектами поклонения — и именно им посвящён праздник трёх святилищ, сан-дзя. Каждое из трёх микоси (神輿, mikoshi) — переносных святилищ — несёт один из них.
Микоси: золотой домик для бога, который нужно трясти
Микоси выглядит как миниатюрный храм: двускатная крыша, карнизы с колокольчиками, золотая фигура феникса наверху. Внутри — синтай (神体, shintai), «тело бога»: амулет, зеркало или просто свёрнутая бумага с именем божества. Снаружи — несущие балки, нагаэ (長柄), за которые берутся носильщики.
Вес большого микоси из Асакуса — около тонны. Несут его сотни человек, меняясь. И здесь начинается самое странное для западного взгляда: носильщики специально раскачивают святыню из стороны в сторону, ритмично кричат «вассёй-вассёй» (わっしょい, wasshoi) — предположительно от «я-я со-и», «давай все вместе», хотя лингвисты до сих пор спорят об этимологии. Чем интенсивнее качка, тем счастливее бог. Тем лучше урожай, здоровье, бизнес. Раскачать плохо — обидеть.
Запах пота и хризантемового масла из волос. Звон колокольчиков под деревянной крышей при каждом толчке. Тяжёлое дыхание двухсот человек, синхронизированное криком. Золото на солнце — слепит даже сквозь закрытые веки.
Асакуса в третьи выходные мая (и немного июня)
Сандзя официально проходит в третьи выходные мая, но подготовка, побочные процессии и одо (御渡, otabisho — временные «стоянки» бога в городе) растягиваются. В пятницу — торжественное открытие с бинзасара-маи (びんざさら舞い): танец с деревянными кастаньетами, которому больше тысячи лет, внесён в нематериальное наследие ЮНЕСКО. В субботу — сяmё-микоси, сотня малых микоси от местных кварталов плывут по улицам Асакуса. В воскресенье — три главных.
Два миллиона человек за три дня. Улица Накамисэ, ведущая к храму Сэнсо-дзи, забита настолько, что двигаться можно только вместе с толпой — как река, которую нельзя перейти вброд. Пахнет нингё-яки (人形焼き) — маленькими пирожными в форме фигурок из рисового теста с бобовой пастой анко, которые здесь пекут с конца XIX века. Пахнет якитори с угольного мангала. Кто-то несёт ребёнка на плечах. Кто-то плачет — от толчеи или от чего-то другого, не разобрать.
Санно: когда Акасака становится двором сёгуна
Санно мацури длится две недели в середине июня — с 7 по 17 июня в нечётные годы. Главный день — дзинко, когда микоси отправляется в путь по маршруту, некогда одобренному самим сёгунатом Токугава. Маршрут — около 30 километров по районам Акасака, Юракутё, Гиндза. Процессия включает архаичные костюмы периода Хэйан (794–1185), носилки, лошадей, флаги кин и гин — золотые и серебряные.
Хиэ-дзиндзя посвящено богу горы Хиэй — Оямакуи-но ками (大山咋神). Обезьяна — его священное животное, масару (勝る, masaru — «побеждать»). На сувенирах, амулетах, и прямо на стенах святилища — обезьяны. Деревянные, глиняные, вышитые. Во время мацури их продают на каждом углу. Купить обезьяну-амулет здесь — не туристическая безделушка, а вполне искренний акт: горожане верят.
Если хотите увидеть японскую японское искусство и эстетика в движении, а не в раме — приходите именно сюда, в Акасаку в июне. Когда золотой микоси разворачивается на узкой улице и колокольчики звенят все разом, это не экспонат. Это живое.
Кто несёт и почему это право передаётся по наследству
Право нести главный микоси — омикоси (お神輿) — принадлежит конкретным районным сообществам, тё:кай (町会, chōkai). В Асакуса районные ассоциации существуют со времён Эдо, некоторые — с XVII века. Членство — дело семейное. Дед нёс, отец нёс, ты несёшь.
Носильщики надевают белые хаппи с символикой своего квартала. Некоторые — фундоси (褌, loincloth) и только хаппи сверху, без штанов, невзирая на погоду. Это не эксгибиционизм — это традиция, демонстрирующая готовность полностью отдаться богу. Татуировки, которые в обычной Японии прячут (особенно в банях и онсэнах), здесь выставлены напоказ — среди носильщиков немало людей с традиционными ирэдзуми (入れ墨), и в дни мацури на них смотрят не с подозрением, а с уважением. Праздник — особое пространство.
После полуночи: нелегальный мацури
Официально Сандзя заканчивается с закатом. Неофициально — нет. После того как телекамеры уходят и полиция ослабляет контроль, некоторые группы выносят микоси снова — в темноте, без разрешения, с удвоенным азартом. Это называют ёмацури (夜祭り, yomatsuri) — ночной праздник. Официальные власти святилища осуждают. Районные ассоциации делают вид, что ничего не знают. Бог, предположительно, доволен.
Токио давно мегаполис с метро, конвинами и бесшумными поездами. Но каждый июнь на несколько дней в его центре появляется что-то, чему четыре века. Крик «вассёй» в шесть утра, запах ладана и жареного теста, тонна золота над головой — и ощущение, что здесь и сейчас бог действительно где-то рядом. Может, сидит внутри, качается и смеётся.